Я всегда верил в людей в Украине. Интервью с дирижером Кириллом Карабицем

Фото: Дмитрия Никонорова Кирилл Карабиц реализует несколько крупных проектов в Украине в этом году

Корреспондент побеседовал со всемирно известным украинским дирижером Кириллом Карабицем.

Веймарский театр – это театр-легенда. Когда его возглавляли Иоганн Гете и Фридрих Шиллер, а одним из дирижеров его оркестра был Ференц Лист, пишет Анна Давыдова в №31-32 журнала Корреспондент от 21 августа 2015 года. Сегодня Немецкий национальный театр и Государственная капелла крохотного Веймара (лишь чуть более 65 тыс. жителей) – одни из самых престижных в стране и Европе. И недавно музыкальным руководителем оперного театра и главным дирижером оркестра назначили украинца Кирилла Карабица – к работе он приступает в следующем году.

38-летний Карабиц, сын украинского композитора Ивана Карабица, последние шесть лет – главный дирижер Борнмутского симфонического оркестра (Великобритания), названного самым Любимым оркестром мира – 2014 пользователями влиятельного сайта о академическое искусство bachtrack.com.

Сам дирижер, лауреат «музыкального Оскара» – премии Британского королевского филармонического общества, выступал с множеством именитых оркестров по всему миру. Но один коллектив – собранный по инициативе польского Института Адама Мицкевича в 2011 году I. Culture Orchestra, – заслуживает отдельного внимания. Он состоит из молодых музыкантов Польши, Украины, Грузии, Беларуси, Азербайджана, Армении и Молдовы и уже прославился на всю Европу. И 24 августа I, Culture Orchestra под управлением Карабица даст двойной праздничный концерт в Киеве, сначала в Национальной опере, а затем на Майдане Независимости. Завершит концерт Девятая симфония Бетховена, четвертая часть которой более известна как Ода к радости, она же – гимн Евросоюза.

Но параллельно с подготовкой к этому грандиозному выступлению Карабиц вместе с эстрадно-симфоническим оркестром в концертном зале одного из киевских институтов репетирует совсем другую, эстрадную музыку. А именно – песни своего отца, которые прозвучат 5 сентября на сцене Дворца Украина.

— Почему из всей музыки Ивана Карабица вы выбрали именно песенный направление?

— Потому что он для меня новый – я никогда не играл такую музыку. И еще – эта музыка сегодня не звучит, ее просто нет.

Фото Дмитрия Никонорова

— Заявлена очень разношерстная компания вокалистов – от Джамалы к Оксане Билозир …

— Мы специально приглашали людей разных поколений, разных стилевых направлений, чтобы открыть им этот репертуар. И сработало. Вот, например, Диля [экс-участник «ТНМК» Эдуард Приступа] – его невозможно было вытурить с репетиции! Целый час репетировали, а потом выдает: «Ну, отдохну немного и продолжим». Говорю: «Нет, Делю, извини, нам нужно браться за другую песню». И на следующий день снова захотел прийти – да ну что же такое! (Смеется.)

— Недавно с программой, включавшей Карабица и Прокофьева, вы выступали во Львове в рамках проекта Донкульт. Чем он вас привлек?

— Что может быть сейчас актуальнее, чем культурные обмены между регионами страны? Показать Донбасс как культурный регион – это то, что должно делаться десятилетиями. Но даже сейчас это инициатива не государственная – просто собрались люди и решили, что хотят это сделать, и сделали. В рамках Донкульту во Львове было 80 мероприятий за две недели – принимали прекрасно! А следующий проект, который хотят сделать организаторы, – фестиваль культуры Галичины в Харькове. Замечательная идея.

Конечно, я не мог не откликнуться. Во-первых, я связан с Донбассом отцовским корнями [Иван Карабиц родился в греческой семье в Ялте под Мариуполем]. А во-вторых, в последнее время очень много занимаюсь Прокофьевым и его связью с Украиной. Он здесь [в селе Сонцовка под Донецком, ныне – Красное] родился, и все его творчество опирается на базовые темы, которые все оттуда: Скифия, протяжная мелодика – степная, бесконечная. Когда он был ребенком, у него даже прозвище было Степной Парень.

Я хотел снимать на Донбассе фильм о детстве Прокофьева – показать людям, где родился этот человек. Уже были конкретные договоренности, но теперь, понятно, проект закрыт. Зачем? Потому что мы ничего об этом не знаем, а это часть нашей культуры. Конечно, я не хочу сказать, что Прокофьева надо «делать» украинцем. Говорить, что он украинский композитор, – это абсурд. Но в нем есть часть, связанная с Украиной, и мы должны помнить об этом, интегрировать это в себя.

Бешеный восторг темой Прокофьева у меня началось, как только я попал в Борнмутський симфонический. Я первым делом поставил на повестку дня записи всех его симфоний, что мы и делали последние годы.

— Также вы писали в Британии Сильвестрова, Карабица. А там вообще хоть как-то знают украинскую музыку?

— Нет, она неизвестна. И мы ничего не делаем, чтобы изменить ситуацию. Эти записи – лишь мои попытки, но это нужно превратить в систему. Вообще мне кажется, выход из руины, из кризиса, в котором мы сейчас, – это чтобы каждый человек изменился внутри. Она должна почувствовать, что от нее что-то зависит, пусть даже просто ее квартира, ее личное пространство – не для кого то, для себя, но сделать лучше, чище, красивее. Себя нужно изменить, понять, кто ты, что ты, как тебе нужно жить. Как тебе хочется жить.

Мы много лет в культурном плане жили в полном неведении. В темноте какой-то. Не осознавали себя как нация, как государство, которое имеет право на самоидентификацию.

— В одном интервью вы сказали: «Мой личный процесс интеграции в украинскую культуру идет параллельно с общей интеграцией самой страны в свою же культуру». Что же, мы с собственной культурой не знакомы?

— Да, 100%. Я сам это пережил. Я не был в Москве с 1987 года, со школьных советских времен. И когда несколько лет назад пригласили в Большой театр, я ехал туда как в столицу – с какими-то эмоциями из детства, словно Москва – это нечто лучшее, центровое. Но, попав туда, я пытался это почувствовать – нет! Как говорят на музыкальном жаргоне, все время бекары [знак отмена]: так пробую – меня отсекает, с другой стороны зайду – то именно. То есть я совершенно не чувствовал себя дома. Как так? И тогда я понял, что это чужая страна для нас. Я почувствовал себя совершенно чужим. И в то же время в чем-то более желанным, чем здесь: по профессиональным качествам меня могли оценить там больше, чем у нас. Подумал: как такое может быть? И объяснение для меня нашлось в том, что мы в недостаточной степени являются носителями своей собственной культуры. Мы ее просто не знаем.

Фото Дмитрия Никонорова

— Нам кажется, что у нас ничего нет?

— Мне кажется, мы только сейчас начинаем по-настоящему сблизиться с собственной культурой, понимать ее ценность, отстаивать ее, жить в ней, рассказывать о ней миру. Не надо только обвинять других в своих бедах – нужно прежде всего разбираться с собой. Придя к этому, я и задумался, что нужно поднимать такие темы, как Прокофьев и Украина: это обогатит нас.

— Даст включенность в мировой контекст?

— Именно так. Позволит задуматься, пробудить интерес к самому себе.

— Преодолеть местечковость, в том числе цеховую? Говорят, вашего отца многие его коллеги за своего не считали.

— Конечно. Его и сейчас не считают. Но вы послушайте эти песни, которые пропитаны Украиной! Да, я никогда не чувствовал, что его считают национальным композитором. А он глубоко любил эту страну. На примере отца, которого никогда до конца не принимали, для меня в какой-то степени понятна проблема с Донбасом. На него постоянно лепили ярлыки – грек, еврей, и вообще какой-то странный, и отец у него шахтер-водитель был … Но он всегда шел с открытой душой к этим людям, к этой культуре, к своей собственной культуры! Но его как-то так немножко отодвигали … И это наша огромная внутренняя проблема, и Россия здесь ни к чему.

— А вас воспринимают как дирижера?

— Меня? Слава богу, сейчас уже так. После того как весь мир признал меня как дирижера, уже и здесь так потихоньку признали. И то иногда: «Карабиц? Что-то фамилия такая … ». Абсурд непонятный, но в то же время понятный всем. И с этим надо бороться. Такие недостатки нужно из себя вынимать.

— Жизнь академического музыканта на Западе и в Украине очень отличается. Если бы остались здесь, занимались бы музыкой?

— Думаю было бы очень трудно. Состояться здесь музыканту в полной мере, увы, пока невозможно – поэтому я и поехал. Но внутреннее тяготение и близость к Украине у меня никогда не исчезали. Мне неприятно, что не складывается у страны судьба. Это мне покоя не дает. Поэтому стараюсь делать то, что в моих силах. И надеюсь, что вырулим мы как-то со временем.

— Весной прошлого года вы посвятили концерты в Германии памяти Небесной сотни …

— Это не был пиар – просто хотелось что-то сделать, донести до людей. Люди в Европе, конечно, до конца не понимают, что у нас творится. Они запутанные. Но скажите, а мы сами понимаем? У меня лично однозначного ответа нет. Это противостояние людей, или чистая война, или чистая коммерция, на которой кто-то зарабатывает деньги? Это конфликт, который пытаются решить или нет и он выгоден кому? Я не знаю.

Не нужно рассчитывать на помощь извне – надо здесь что-то делать. Где реформы, где хоть что-нибудь? Вот с момента Майдана какие конкретные положительные изменения произошли?

— Люди начали меняться.

— Я всегда верил в людей здесь – больше, чем все остальное. Но все равно на этом страну не построишь.

— А на чем же кроме людей построишь страну?

— На системе какой-то. Нужно зарядить систему, которая будет работать. Кто это будет делать? Я? Нет я не смогу. Вы? Попробуйте, может, у вас получится. Но это должны делать люди, которые находятся у руля, у которых есть эта возможность. Делают они это? Я вижу какие-то попытки. Так, требуется время, и ситуация такая, что непонятно, за что браться. Но браться надо.

— Допустим, вы не совсем понимаете, как построить страну, но уже точно знаете, как построить оркестр.

— Есть много разных способов. Мое видение: я пытаюсь подчинить музыкантов общем для нас всех креативному процессу. Чтобы мы все вместе получали удовольствие. Чтобы каждый чувствовал, что он своим присутствием что-то меняет. И что он что-то значит в оркестре.

Это не стадо баранов, которых погнали туда или сюда. Нет, каждый музыкант должен чувствовать себя индивидуальностью. Да, можно кричать, унижать – но принесет ли это пользу? Правда, иногда надо делать и так. Вообще я очень мягко работаю. Но когда вижу, что мне мешают – я устанавливаю позитив, а кто на пути моем стоит и не дает идти дальше, – тогда могу очень разозлиться. Обычно люди стремятся к хорошему. Но да – бывают исключения, когда делают гадости и получают удовольствие, или же таким образом проверяют дирижера.

— Какой оркестр ваш любимый? С кем добились наибольшего позитива?

— Со своим оркестром в Борнмуте. Уже шесть лет я себя так с ними веду. Они на меня сначала смотрели странно. Обычно дирижеры – эгоистичные, ставящие на первое место карьеру. А оркестр для них – инструмент для достижения целей. Конечно, в какой-то степени это касается и меня: в эту игру тоже нужно немного играть. Но для меня главное не это, а подчинение людей творческому процессу и служение музыке. И они, кажется, покорились. Большинство.

— А что скажете о Веймар?

— Я дирижировал с ними спектакль и концерт. С первого момента почувствовал их готовность – только давай нам направление, и мы будем делать! Я начал – им понравилось. Они сказали: «Этот! Мы хотим его».

— В смысле? Оркестр имеет право голоса во время выбора дирижера?

— О-О-о! Оркестр в этом деле главный. Музыканты голосуют. Дирижер приехал, поработал, а потом бюллетени: крестик поставь, хочешь еще видеть этого человека или нет. Так все решается. В Веймарской оперы было несколько кандидатов, но после нашего сотрудничества с оркестром администрация резко определилась. Конечно, приятно, когда тебя оркестр выбирает. Но это как любовь с первого взгляда: бывает история удачная, а бывает не очень – все становится понятно уже потом. И именно «потом» — это и есть главное: не влюбленность, а «бытовуха».

— В Борнмуте у вас любовь, в Веймаре любовь, живете вы в Париже. Как будете успевать?

— Самолет, пароход – куда деваться.

— Вы озвучивали желание сделать в Украине молодежный оркестр, аналогичный I, Culture Orchestra. Оно еще живет?

— Да, но это нереально сейчас. Нет людей, готовых поддержать проект. Те, кто может такое потянуть – им неинтересно: они не понимают, зачем это нужно. А я устал от попыток объяснять.

I, Culture Orchestra спонсируется Институтом Адама Мицкевича, который финансируется государством через министерство культуры. Институт с бюджетом 10 млн в год – это менеджеры, которые знают, что нужно делать в музыке, кино и т. д. У них есть как стратегические, так и разовые проекты. Они создают структуру, занимаются культурой в ее современном контексте. Это конкретика: молодежный оркестр создали – раз, польскую музыку с помощью него проталкивают в Европу – два.

— Сейчас говорят о необходимости реформирования Минкульта, разделение функций и создание структуры, подобной Института Мицкевича …

— Что-то такое должно появиться, но оказаться в правильных руках. Нужно руководствоваться сухим профессионализмом – должны быть специалисты, которых берут на работу, платят им большие деньги и требуют результат. Если нет своих, чужих берите.

— Да, наши «художники» — очень специфическая публика …

— Я не говорю о «художников», я говорю о менеджерах. «Художников» туда вообще нельзя подпускать.

— Ну придет профессионал, начнет что-то менять, а на него с криками накинется заслуженный.

— Погаласує и перестанет. И человек скажет: я специалист, я знаю, как надо, и это я принимаю решения. А заслуженный, народный – ему все равно. Он просто знает, что нужно сделать, чтобы в современном мире об Украине узнали как о стране со своей собственной культурой. Я вижу очень много талантливых людей, которые могли бы сделать такое.

— В Украине видите?

— Да. Вот, например, ребята, которые делали Донкульт, это супер – менеджмента культурного, из интуиции, из патриотизма, отсутствие зашоренности и ангажированности какой-то. Замечательные партнеры, с которыми легко и приятно работать. Я им сказал – нужно то-то, они поверили мне: раз сказал, значит надо. И, когда я почувствовал, что мои идеи поддерживают, что за мной стоят, то тоже увлекся – их энтузиазм передался мне. Вот таким людям нужно давать дорогу.

***

Этот материал опубликован в №31-32 журнала Корреспондент от 21 августа 2015 года. Перепечатка публикаций журнала Корреспондент в полном объеме запрещена. С правилами использования материалов журнала Корреспондент, опубликованных на сайте Корреспондент.net, можно ознакомиться здесь.

Источник

Комментировать

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*