Обучение на выживание. Как учились украинские студенты 1920-1930-х годов

Студенты Мариупольского металлургического института учились без отрыва от производства

До начала учебного года Корреспондент вспоминает, какими были будни украинских студентов 1920-1930-х годов.

Проверки социального положения, полуголодное существование, переполненные общежития и постоянные командировки в колхозы и на заводы – жизнь студентов в первые десятилетия советской власти в Украине не было легким, пишет Роман Клочко в №33-34 журнала Корреспондент от 27 августа 2015 года.

«Теперь у меня не осталось никаких иллюзий: нами правит банда … В этих условиях я все равно жить не могу. Если меня не уберут, то я сам себя порешу», – заявил своему другу, будущему диссиденту Петру Григоренко студент Харьковского инженерно-строительного института, комсомолец Яков Злочевский, когда в 1933 году его, как и остальных студентов, в очередной раз послали на хлебозаготовки.

Днепрогэс был одним из строек, куда принудительно привозили студентов

Похожие эмоции испытывал многие из его товарищей. Например, студенты Харьковского геодезического и Днепропетровского горного институтов отказывались ехать в село, где им приходилось отбирать последние зерна у крестьян для выполнения плана. А студент Красноградского агротехникума Днепровский после такой поездки написал письмо в райком комсомола с сомнениями в «правильности линии партии».

Впрочем, на позицию власти такие протесты нисколько не влияли. В институты, как и раньше, приходили заявки от партийных органов на «мобилизацию» студентов: то в колхозы, то на строительство Днепрогэс, то на добычу угля на Донбассе. Несогласных просто исключали из вузов.

Социальные фильтры

Попасть в ряды студентов в 20-30-е годы прошлого века было делом не из легких. С осени 1921 года в вузы принимали только по рекомендации партийных, комсомольских, военных и профсоюзных организаций или от комитета бедняков (комбіду). Обращали внимание и на социальное происхождение, отдавая предпочтение выходцам из пролетарской среды.

Поэтому абитуриентам из других слоев населения приходилось идти на различные ухищрения. Перед поступлением в вуз они пытались получить рабочий стаж (что формально делало их рабочими), а заполняя анкеты, они писали о составе семьи общие фразы типа «отец – служащий, мать – домохозяйка».

Необходимые для поступления документы часто доставали за взятку или через знакомых. Студент Харьковского технологического института Москвин в своих воспоминаниях откровенно писал: «Поставив не одну бутылку самогона сельским вождям, я добился от них документов, удостоверявших мою бедность, пролетарское происхождение и другое».

Поэтому на бумаге биография парня вышла просто безупречной: «Отец – железнодорожный рабочий, инвалид, пенсионер; я работал у столяра шесть лет».

Доучиться до получения заветного диплома с такими документами удавалось далеко не всем. В вузах постоянно проводились чистки, во время которых проверялось социальное положение студентов

На практике же доучиться до получения заветного диплома с такими документами удавалось далеко не всем. В вузах постоянно проводились чистки, во время которых проверялось социальное положение студентов. За «неправильное» происхождение отчисляли из вузов, причем даже тех, чьих родителей уже давно не было в живых.

Например, в декабре 1924 года из Киевского медицинского института выгнали студентку пятого курса Барскую, которая стала сиротой в пять лет, но имела несчастье родиться в семье мещан. Правда, комиссия обеспечила свое постановление резолюцией не возражать против поступления в другое учебное заведение.

Вот только сделать это было очень сложно: списки тех, кто не прошел «перерегистрацию», рассылались по отделам образования после каждой чистки под грифом Секретно. Впрочем, значительной части исключенных студентов все-таки удавалось добиваться восстановления, засыпая жалобами и справками различные инстанции.

В конце 1920-х требования к социального облика студентов усилили. В анкетах появилась графа Прежнее положение родителей, была разработана справка о социальном и имущественном состоянии семьи до и после революции. Значительную часть мест бронировали для выпускников рабфаков (общеобразовательных учреждений, которые готовили рабочих и крестьян к поступлению в вузы), подготовительных курсов и так называемых тысячников – тех, кого мобилизовали на учебу за партийными или комсомольскими путевками.

На остальные места объявляли конкурс, но участвовать в нем могли далеко не все. Например, тем, кто жил на «нетрудовые доходы», — проще говоря, предпринимателям и их детям, — доступ в вуз был запрещен. И все-таки, как ни старалось советское руководство, добиться полной пролетаризации вузов не удавалось. В 1928-1929 учебном году в институтах Украины, согласно официальной статистике, из общего количества студентов лишь 28,3% относились к рабочим и 25,7% — к крестьянам.

Тем временем цифры на прием, которые спускались сверху, с каждым годом все росли. Если в 1928 году в украинские вузы были приняты 8.287 студентов, то через два года план набора подняли до 44.615 человек. Чтобы хоть как-то выполнить его, вузам приходилось организовывать приемные комиссии на местах. Например, в 1929 году Харьковский технологический институт отправил своих представителей не только на местные заводы, но и на Донбасс, благодаря чему обеспечил прием даже выше нормы.

А вот партийное задание 1934 года – набрать в сільгоспінститути и техникумы 6.000 колхозников (изначально предлагалась цифра 10.000) – с треском провалилось. Той самой осени новые студенты начали разбегаться через невыносимые бытовые условия. Например, в Каменце-Подольском ветеринарном техникуме из 100 так называемых шеститисячників уже в начале ноября осталось 75. Остальные жила в неотапливаемых помещениях и в беспросветной нищете – положение о том, что колхозы будут производить им ежемесячные доплаты к стипендии в размере 30-40 руб., так и осталось на бумаге.

В декабре 1935 года погоня за чистотой социального состава студентов прекратилась. Союзное правительство издало постановление о новых правилах приема в вузы, сняв все ограничения на социальное происхождение студентов. Теперь на учебу принимались все, кто сдал вступительные экзамены и прошел по конкурсу.

В погоне за обедом

Дожить до получения диплома студентам мешали и материальные проблемы. Особенно трудно было с питанием. Опрос харьковских студентов, проведенное в 1923 году, показал, что 17,8% из них обедают в кои-то веки, 22,7% никогда не едят мяса, а 40% едят его на обед один-два раза в неделю.

«Проснешься с утра и думаешь: а что бы сегодня съесть? И так день в день. К черту учебу, если оно так тяжело достается», – жаловались студенты на страницах тогдашней прессы.

В середине 1920-х годов ситуация с питанием немного улучшилась, но все равно оставалась далекой от нормы. Студенческие столовые не давали молодые умереть от голода, но и наесться в них было сложно. Вот как описывалась на страницах журнала » Студент революции одна из студенческих столовых Харькова:

«За каждым столом кроме сидящих по четыре человека стоят еще по два за каждым стулом – это так называемая первая очередь. Минут через 15 подают обед, всегда холодный. Борщ невкусный. Калорий там очень мало, жиров не чувствуется совсем. Некоторые ребята для эксперимента пробовали обедать дважды и все равно – сыты они не были … Второе блюдо не лучшая. Мясо в котлете скрепленное какой хотите сыростью, только не жиром. Подлива имеет вкус дождевой воды с перегаром. Дается одна котлета».

Впрочем, даже это меню не все могли себе позволить. Газета Киевского сельхозинститута в том же году отмечала, что утром и вечером студенты питаются … кипятком и хлебом и по одному-два дня могут вообще не есть никакой вареной пищи.

В начале 1930-х годов в страну пришла карточная система, и ситуация с питанием еще более ухудшилась. «Километровые» очереди возле студенческих столовых стали привычным явлением

В начале 1930-х годов в страну пришла карточная система, и ситуация с питанием еще более ухудшилась. «Километровые» очереди возле студенческих столовых стали привычным явлением. Чтобы получить свою порцию, студентам одесских вузов приходилось выстаивать в очереди по одной-две часа, их донецким сокурсникам – по две-три. Не лучше было и в Харькове, тогдашней столице республики.

Петр Григоренко вспоминал: «Срывался с последней лекции, и, размахивая портфелем, бежал по улицам Харькова к столовой, как до финиша. Призом был невкусный постный обед. Но даже эта жалкая награда, как и любой приз, доставалась далеко не всем».

И все-таки в голодные 1932-1933 годы даже такое питание для многих стало настоящим спасением от голодной смерти. Ведь по карточкам можно было получить хоть какую-то еду. А в деревнях, откуда были родом многие студенты, не было и этого.

Квартирный вопрос

Не менее серьезной была жилищная проблема. Условия в студенческих общежитиях оставляли желать лучшего. Вот как описывал студенческое жилье в Екатеринославе (теперь – Днепропетровск) журнал Студент революции в 1924 году:

«Плохонькие железные кровати с голыми матрасами из мешков, а то и вообще без матрасов. В большинстве случаев на этих кроватях нет одеял: казенные не выдавались, а собственные имели лишь процентов 20 студентов, которые здесь жили. Холод (паровое отопление действует только шесть часов в сутки) заставляет студентов сидеть в шапках и шинелях. Столов слишком мало для всех. Бывает, что в большой комнате размещается до 30 человек, и все они на разных курсах, в разных вузах».

Значительная часть общежитий находилась в совершенно неприспособленных помещениях. В 1920-е годы киевские студенты жили в Михайловском соборе, зданиях лаврского музея и бывших бараках для военнопленных. В Харькове под общежитие отвели бывший барак строителей и школьную церковь на вул. Артема, университетскую и Каплуновську церкви, в Одессе – ночлежный дом, бывшие пивные, трактиры.

Но даже этих неприспособленных и плохо отапливаемых комнат хватало далеко не на всех. В 1927-1928 учебном году общежитиями пользовались лишь 42% студентов, которые имели право на жилье (то есть пролетарского происхождения). Через несколько лет эта цифра достигла 63,5%. Каждый учебный год начинался для студента из борьбы за место в общежитии. И даже если борьба эта заканчивалась успехом, жить приходилось в переполненной комнате, где не хватало кроватей и постельного белья. Доходило до того, что студенты спали по двое в одной постели или вообще по очереди.

В 1930 году план набора увеличили в несколько раз, и жилищная проблема превратилась в катастрофу. Больше половины будущих студентов было просто негде поселить, а средства на строительство общежитий были выделены мизерные

В 1930 году план набора увеличили в несколько раз, и жилищная проблема превратилась в катастрофу. Больше половины будущих студентов было просто негде поселить, а средства на строительство общежитий были выделены мизерные: 2,3 млн руб. по потребности 10 млн, да и то только для Харькова, тогдашней столицы республики. Там началось возведение знаменитого общежития Гигант, который существует до сих пор, что, конечно, не решило проблему. А вот в других городах ситуация была хуже некуда и в последующие годы не изменялась.

Особенно критическим было положение в Днепропетровске. В 1931-1932 учебном году большинство студентов-медиков жили в вузовских аудиториях. В горном институте студенты-первокурсники вообще остались без общежития, и поэтому поселились там, где проходили лекции и практические занятия, в полном составе. В следующем учебном году все оставалось по-прежнему: 450 будущих горняков жили в лаборатории и учебных помещениях, 91 студент-медик – в спортзале, где на одной кровати спали по два человека. Во всей области построили только одно новое здание для общежития, и то не в областном центре, а в Кривом Роге.

Улучшить бытовые условия студентов пытались студенческие общественные организации – комитеты по улучшению быта учащихся. Под их опекой находились не только общежития, но и больницы, поликлиники, аптеки, дома отдыха. Благодаря усилиям харьковского комитета студенческая больница имени профессора Шатілова стала одной из лучших по уровню благоустройства и организации дела не только в Украине, но и во всем Союзе.

Киевский комитет в 1924 году опекал амбулаторию, которая за год обслужила около 42 тыс. студентов, а также столовой на 3.340 лиц и дом отдыха на 200 мест. В 1927-м комитет частично оплачивал отдых студентов в Пуще-Водице. Собственный дом отдыха в 1925 году имел также луганский комитет – студенты могли провести 21 день на Северском Донце.

Студенческая мобилизация

В конце 1920-х – начале 1930-х годов советское руководство активно использовало студентов как рабочую силу на «стройках социализма» и в колхозах. Им же по поручению партийных органов приходилось заниматься и коллективизацией. В селах молодых агитаторов часто встречали с агрессией.

Украинский писатель Юрий Кобылецкий, в то время студент Киевского института народного образования, вспоминал, как его и товарищей встретили жители Мудрівки возле Чигирина, которые устроили в селе бунт: «Нас, колективізаторів , закрыли в сельсовете и несколько дней держали под охраной, подавая в окно только напиться, есть же – ни-ни! Ругали нас на чем свет стоит, страстно, истерично и вдохновенно».

Для кого-то такие поездки заканчивались смертельным исходом. Например, так произошло со студентом Антоном Подопригорой из того самого института.

Но самым тяжелым испытанием для студентов стали голодные 1932-1933 годы, когда им воочию пришлось увидеть методы «построения светлого будущего». В официальной прессе протестующих, таких как Петр Григоренко, конечно же, клеймили позором. А вот про ударников трубили на весь мир – например, об участии студентов в весенней посевной кампании 1933 года.

Воспитанникам Лубенского института социального воспитания удалось выполнить план по сбору посевного материала на 90%, да еще и обнаружить «кулаков, которые организовали кражу стогов с колхозного поля и кражу лошадей». Студенты Николаевского судостроительно-механического техникума в одном из сел нашли 96% необходимого посевного материала, отремонтировали инвентарь и организовали бригаду сеятелей, а в другом – собрали «36 центнеров спрятанного кулацкого хлеба».

Нередко студенты проводили на сельхозработах больше времени, чем в аудиториях

А вот Харьковский физико-химико-математический институт оказался среди аутсайдеров – там собрали лишь 4% необходимого зерна. Собранное зерно студентам часто приходилось самим же и сеять, поскольку у измученных голодом селах заниматься этим было просто некому.

Постоянные мобилизации заставляли руководство вузов хвататься за голову. От учебы отрывали сотни студентов, которые порой просто останавливали учебный процесс

Постоянные мобилизации заставляли руководство вузов хвататься за голову. От учебы отрывали сотни студентов, которые порой просто останавливали учебный процесс. Например, в марте 1933-го во Всеукраинском коммунистическом институте советского строительства и права с 882 студентов, которые были в вузе в начале года, лекции посещали лишь 386 человек. Большая часть отсутствующих работали по заявкам различных партийных органов – в различных госучреждениях и на посевной кампании в селе. В итоге на втором курсе вуза учиться было некому, а на третьем курсе международного факультета остались лишь три студента.

Похожая ситуация была и в педагогических вузах. В Кривом Рогу с 426 будущих педагогов 200 находились на прополке в колхозах именно накануне переводных экзаменов. В Запорожье с 658 студентов отправили на сельхозработы 250 человек. Время в институты приходили заявки на такое количество людей, которое просто неоткуда было взять.

И все-таки молодость брала свое. Несмотря на тяжелые будни, студенты старались не унывать, находя время и для развлечений, и для положительных эмоций.

***

Этот материал опубликован в № 33-34 журнала Корреспондент от 27 августа 2015 года. Перепечатка публикаций журнала Корреспондент в полном объеме запрещена. С правилами использования материалов журнала Корреспондент, опубликованных на сайте, можно ознакомиться здесь.

Источник

Комментировать

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*